Станет тощий как Кощей
А война для всех них самое ненавистное, и те тоже ненавистные люди, кто ихнее барахло барахтает.
Как отступали, голота с нами ушла. А за речкой вдарили враги, мы жителей с повозок да и тикать в лесок, до поры. Так и жители к вечеру доползли. С бабами, со спеленышами,-- что с ними делать, всех не прокормить. Однако бабы пошли, побирались, еще и нас питали.
Всё нам прислуга перенесла. Ящиками макароны да консервы на горище [109]. Махнули мы темною ночкой, дворничек открыл, связали мы его для видимости и горничных девушек, господ позаперли -- и на чердак. Ящики до того тяжелы, еле сволокли. У себя смотреть, а там патроны, а там обоймы, а там револьверы. Закопали и стали своего часу ждать.
Зажился я с недельку, тут белые надошли. Мои-то добродетели, гостеприимцы: "Вот,-- говорят,-- он, нате!" Шкуру спустили, душу вымордовали. У меня теперь стратегия: как в дом, так гром.
"Кто,-- спрашивает,-- в вашем дому из товарищей зажился?" Председатель и наведи в наше помещение, а мы там еще до войны поселились, и помещение незавидное, темно, сыро. Ходить из сараюшки. Меня в разведку, бить, гноить. Только ушли невдолге. Вернулся я,-- ни семьи, ни добра, да и председатель утек,-- взыскать не с кого.
Ходил я, ходил, наменял на спички сколько-то масла. Стомился. А тут ночь, поездов нету. На последний коробок попросился ночевать. Пустили. Лег я как убитый, с устали. Как вот меня хозяин будит. "Тикай,-- шепчет,-- атаман неизвестный в место пришел". Я из хаты, конные меня споймали, привели, давай документы. Дал я, и масло дал, и сапоги дал, и всю одежонку. Еще и спасибовать велели, что за спекуляцию не расстреляли.
"Лазь,-- говорит,-- в рундук под овес". Влез я, они у меня под ребрышками штыком маленько пошукали и ушли. Ничего, справился.
Притаился я, ищут, а ходу-то до горы -- на руках притянуться. Вдруг кто-то: "У них,-- говорит,-- горище есть".-- "Есть кто на горище?" Молчу. "Лазь",-- приказывает кому-то. А всего-то моего оружия -- лемех ржавый. Вот я им и стал воевать. Верите, все воинство до того перешиб -- за подкреплением побегли, я и утек. Думаю, хозяевам хуже моего пришлося.
Так я у той кухарочки на печи и пребывал до времени, днем за родственника, ночью в полюбовничках.