Струсился, говорит: "Сами ховайтеся, а я чтобы и не знал". Мы по лесенке забрели в закуток такой. Живем день и другой -- ни корочки. На третий день слез племянник до дяденьки. "Давай,-- говорит,-- хлеба".--"А я,-- отвечает,-- и не знаю, кто у меня в закутке живет, а как,-- говорит,-- знать стану, так довести [110] придется..." И не дал хлеба.
А то свалят больных на извозчика да прямо в часть: "Берите, это от красных осталися, а мы комнатой стеснены".
Берешь не для себя -- для всех, на нужное дело. И слов объяснить нету, а тут хитрость, непонятие. Вот и обижаемся мы с мирными друг на дружку.
"Мы,-- говорю,-- вам теперь за старое не плательщики, Иван Иванович. И не попрекайте. Вы думали, что нам добро делали, а мы так считаем, что только что наше отдаете. Давайте новые счеты заводить".
Нужда у нас во всем, а других промыслов не видно, как у мирных брать. А они, словно ягнятки, до того не обижаются, до того обтерпелые, ажно жаль.
Не могу видеть мирных, до того жаль. Укрылися от смерти зонтичком, ажно смех. А что сделаешь -- знает лук, за что слезы льют.
Был я тогда главный, и приходит ко мне бакенбардист седоватый. Шепчет: "У меня,-- говорит,-- мой прежний барин, заводчик, скрывается. Объел, обпил, заберите,-- говорит,-- вы этого эксплоататора". Пришли мы с темнотой,-- верно, есть такой. Только он на бакенбардиста. "Я,-- говорит,-- ему за свою сохранность на миллион отдал". Мы в бакенбардистову укла-дочку, а там золотые деньги.
Квартира разоренная, на окне большущая клетка. В клетке сколько-то канареечек вверх лапками на полуваляется, подохли. А одна лысенькая канарейка живая по клетке порхает. К нам через решетку бьется. Пищи просит. Мы ей семечка насыпали, на полке нашли, воды чистой в черепок налили, клетку почистили, издохших выкинули. И ушли.
Знаешь ты таких вредных людей, которые всё обсуждают, дела же не делают? "Это для того, это для этого... Это хорошее, то плохое". Им на деланье и времени нет; пока мозги поворотят, вражий и след простыл. Эти пусть дома сидят, под нашими ногами не путаются.
Стали за тем домом следить и вечерочком одним запопали хозяина. Как той же ночью ломится до них кто-то. Входит -- ну как есть тот арестованный. "Это,-- говорит,-- я вам надобен, а не брат". Вот она, кровь-то, а знал ведь, на что идет.