Стала сыпь осыпать, стал я какой-то опасливый, по ночам скучаю, от скуки пот, и зуд сна лишил. А тут пошли на ночные казни, и замест развлечения стал я как бы неизлечимо порченный.
Отдых, говорит, и питание. Так. Отдыхать пришлося до следующего часа, когда насели на нас чьи-то бандиты. Питание же было положенное -- чужого куска огрызок, да и то силою отбитый. А силы во мне было -- мышьих плечиков не перегрузить.
Она как хрястнет меня двома копытами. Товарищи аж со смеху скисли. Я сам сперва посмеялся, а теперь этим местом смерть ко мне пробирается.
Есть у нас теперь одна боль, особая, прежде не бывало. Натрудится место какое от оружия. Пока носишь -- ничего, снять -- жжет огнем.
С нас теперь, от походных трудов, кожа слазит. Не то с грязи, не то с ветру, не то от солнышка. Лупится кожа, хоть вылезай из нее, ровно змея. Сойдет одна, другая лупится -- до дыр просто.
Кусок жизни моей прожран на войне той,-- того куска жаль. А что своя война к смерти близит, так есть за что; все людям легче будет.
Мне бояться не приходится. Моя судьба со всеми. Отвоюем -- возьмут меня в хорошую больницу, к своим докторам, и стану я здоровую службу служить.
Гражданская война -- не клушка на яйцах, клохтать не к чему. Вот на месте сядем, все заплатки заплатаем и на деле, и на теле.
А что, что болезнь? Мы поболеем, а может, многому миллиону здоровья сбережем.
Я вон выболел, выколел, места живого нет, а в главном цел, пойду до конца.