Только тифом и спасалися мы, простые ребята. Кто с тифу помер, так разве ж это в сравнение, до чего издевку над нами делали? Для тифу в бараки летние поклали, топок нету, одеял нету, и голые совсем. Корму тоже нету. Плакал над нами доктор, плакал слезами.
И в прорубь по пояс. Затянуло меня ледком. И будто сперва грыз кто за ноги, а потом обтерпелся. А вытащили -- пришлось отнять те ноги, за негодностью.
Нога моя отмокла и сколько-то раз мороженная. Разве ж это нога? Гиря она мне тяжелая, а не правая нога. Я стойкий товарищ, ход у меня со всеми, а идет народ легкою стопою, я же -- по огню. Версты же мои не мною считаны, сколько их еще -- неизвестно.
Пальчиков немногих нету, так и без них проживем. Как всё наше станет, так и без них поработается.
Вернусь, не вернусь -- калека. Да и куда вернуться: дым да труба, вся худоба.
Рана в ногу серьезная. Боялся без ноги остаться. С культяпкой ходить не хотелось, за стыд считал, такой дурак был. Теперь привык, как и целый: при случае даже воюю, на все годен, только в конницу не гожусь.
Снимай, снимай тряпицу, только глаза не вырони. Он у меня тряпицей примотан, может, и прирастет еще.
Проснулся -- ни рук, ни ног. Кричать -- языка нет. Ах ты ж, судьба моя. Одна была думка -- и разума потерять. Так и вышло, на сколько-то время.
Пошла холера, да кабы у нас только,-- бросали бы в пути, на походе жалеть некогда. А то жители кругом мрут и мрут. И пошла нас холера косить. Нагнется человек, за гвоздем хоть к земле,-- лицом как земля станет. И выкорчит его в один часок до полной сухости.
Вот и я, говорит, перед смертью красно скажу: все равно смерти не минуть, так уж хоть за людей, чтобы им легче сталося.