Лежат на койках какие-то четверо. Сестра до нас выходит; кто такие, спрашиваем. Если офицеры -- гайда с коек да на другое место. А сестра кажет: "Действительно, это офицеры, только больные воспалением легких, и сперва,-- говорит,-- вы меня убьете, потому что я вас до больных не допущу". Ну что ты с такой сделаешь? Оставили их до поры.
Сама мышонок и махонький, а руки расставила -- и припокровила раненых от смерти.
На той войне и сестры больше барыни были. Ты пеший, без ног, в последней усталости грязь на шоссе месишь, а мимо тебя фырк-фырк коляски с сестрицами мелькают.
Написал домой, сестру жду, с нами чтобы ходила. Она у нас жалостливая, будет хорошо за ранеными ходить.
На той войне в лазарете я лежал, так все б сам сделал, до того с ними неловко было, от доброты и гордости ихней.
Тихая такая дама, молоденькая, говорит далеким голосом, от всякого словца в лице меняется. Муж офицер, о нем тоскует, что ли. И стал я чего-то слезы ейные считать, тоску как бы примечать. И до того я к этому делу привык, просто каждую минутку занят.
"Неужто,-- спрашиваю,-- тот только и мил, кто в пробор?" А она говорит: "Мы очень боимся грубого".-- "А я разве грубый, сколько верст пропёр для вас, искал и выручаю, а пробор-то ваш от одной плетки в кусты". Пробыла со мной месяц ради страха и ушла.
Конечно, присыплешься до приятной, а обиды не чиню. Все обещаю, что потом хорошо будет, объясняю, за что терпеть нужно. Только не это у них главное, а что ласковый я.
Под единый слабый часок и я с нею сошелся. И была она офицерская жена. Слюбились же мы с ней -- до краю просто. Как мне уходить, состригла она хорошие свои косы, вздела гимнастерку и стала мои версты мерить. Теперь ждет она родить в далеком месте. Письма пишем, ждем не дождемся. А были в разной судьбе рождены.
Какая по-старому верит -- та плачет и злобствует; а какая по-новому верит -- та сама с нами любую дорогу пройдет, не побоится.