Один из рецензентов книги Федорченко о народе на империалистической войне писал в 1923 году: "Как важна и значительна была бы такая же книга записей из эпохи революции и гражданской войны" [19]. Это пожелание вскоре осуществилось.
В 1925 году появилась вторая книга "Народа на войне", отражавшая период между Февралем и Октябрем, время "керенщины" [20]. Она начиналась разделами "О царе, о Распутине" и "Как приняли революцию". Лейтмотив этого тома был выражен в заглавии одного из следующих разделов -- "Кончай войну". Эта книга также получила высокую оценку печати. "Правда", например, назвала ее "исторически ценной, нужной нам книгой" [21].
В конце 1925 года С. Федорченко читает своим друзьям уже третью часть "Народа на войне" -- о войне гражданской. Среди ее слушателей были М. А. Булгаков, Л. М. Леонов и другие писатели [22]. А в 1927 году отрывки из этой части печатаются в журналах "Новый мир", "Октябрь", "Огонек" [23].
Однако вскоре у "Народа на войне" нашлись свои недоброжелатели.
Нужно сказать, что многие из писавших об этой книге воспринимали ее как простую, чуть ли не стенографическую запись подслушанных бесед и рассказов, даже без особой литературной обработки.
"Не знаю, можно ли назвать это искусством,-- рассуждал в газете "Речь" Д. Философов.-- Какое тут искусство, когда автор ограничился стенографированием подслушанных солдатских думок" [24]. И. Василевский (He-Буква) безоговорочно заявлял: "Г-жа С. Федорченко ни слова не прибавила от себя. Она только любовно и тщательно собрала те беседы солдат между собой, какие ей довелось услышать на фронте" [25]. Материал, представленный в книге, характеризовался как продукт анонимного народного творчества, а писательница именовалась обычно собирательницей (хотя порой с добавлением эпитетов "неутомимая" и "талантливая").
Основания для такой квалификации работы давала сама Софья Федорченко, определяя в авторских предисловиях характер своей книги. Например, в предисловии к первой (журнальной) публикации, озаглавленной "Что я слышала", говорилось: "Я (...) записывала ежедневно, по возможности точно, все то, что чем-нибудь останавливало мое внимание" [26]. А в более развернутом предисловии к первому отдельному изданию сообщалось: "Была я все время среди солдат, записывала просто, не стесняясь, часто за работой, и во всякую свободную минуту <...>. Пожилые солдаты, те чаще рассказывали мне, даже диктовали иногда. Так я записывала некоторые песни про войну, сказки, заговоры, предания" [27].
Неудивительно, что откликнувшиеся на книгу специалисты по фольклору стали предъявлять писательнице свои профессиональные требования. Так, фольклорист А. М. Смирнов-Кутаческий сетовал на то, что у нее нет настоящей "этнографичности": "Составительница не указывает ни имен высказывавших суждения, ни места, откуда они происходят (что особенно важно), ни времени, когда записано то или другое <...>. Вообще научно-техническая проработка материала сделана без особого умения" [28].
Как к документу, как к неавторскому, "ничейному" материалу, допускающему свободное использование или произвольную переработку, начали относиться к книге С. Федорченко и некоторые писатели, даже такие крупные художники слова, как Алексей Толстой. В его романе "Восемнадцатый год", в разделах, характеризующих настроения и действия крестьянских масс, можно встретить использование отдельных фрагментов третьего тома "Народа на войне". Таков, например, эпизод с крестьянкой, угостившей вражеского солдата-насильника варениками с подсыпанными в них иголками [29]. У Федорченко, без ссылки на источник, взят и выразительный эпиграф ко всему роману "Восемнадцатый год": "В трех водах топлено, в трех кровях купано, в трех щелоках варено. Чище мы чистого". (Заметим, кстати, что упомянутые тексты из "Народа на войне" появились в мартовской книжке "Нового мира" за 1927 год, а "Восемнадцатый год" стал печататься там с июльского номера того же года, и Толстой, конечно, внимательно следил тогда за этим журналом.)
Умаление творческой роли и работы автора, создавшего на основе обильных жизненных впечатлений своеобразное художественное произведение, а также начинающееся обращение с "Народом на войне" как с сырым материалом стали все больше ущемлять авторское самолюбие писательницы и вызывать ее протест.