Отец смерти ждет, мать слезы льет, сын лётом летает, людям воли добывает.
Тому месяц я тут красным был. Так каждый, бывало, стог капканит. Просто ни шага в сторону, за нуждой так и то хоть взводами ходи Вот, думалось, сволочь белая. А теперь вот я в белых тута, так не то что не лучше, а еще и срамят. Нашей деревни никакая краска не берет.
Ему все объясняешь, а он: "А кто вас просил воевать?" Ничего не понимает, думает, мы уйдем, он на печке уснет, других врагов не увидит.
"Пока у нас стоите,-- говорит,-- и нас от других защищаете, жрите хоть до гладка. А с собой не дадим. Придет за вами следующая власть -- нечем ее удовлетворить будет".
Пришли туда к ночи. У нас, говорят, сговор такой -- по одному в хату пускать. Что ты сделаешь? А пятеро нас только. Согласиться -- поодиночке, как баранов, перережут; не согласиться -- а может, они все в бандитах служат. Так и ушли мы без ночлега в лес.
Ночку выждали, до клуни. Пригляделись -- живы будто. Караульщика осилили без шуму, наших на плечи -- двое живых. Сбегали, в стог их до утра заховали и за мертвыми вернулися. Тут запопали нас.
Самая калечь осталась. Кто покрепче -- в леса ушли, от обиды разной.
Богатый мужик, дом двухэтажный. Трех коров взяли, мелкого скота, а хлеба не найдемо. Тут до уха драный мужичонок: "Пошукайте в хлеву под навозом". В хлеву навоз до неба, под ним и мука, и крупа, и одежа под паром ждали.
Двор крытый, темно, и чистый навоз, ничего не найти В углу лежит кабанчик порядочный, и лежит тихо. Мимо бы прошли, да пхнул его один ногою, он и перекинься как неживой. А в нем заместо потрохов -- карбованные деньги.
Колыска скрипучая, в ней как бы младенец. Искали, искали -- к люльке; матка кинулась, выймает замотанное дитя. В люльке ничего, к дите. Как заголосит бабенка,-- стали дитя разматывать. А то не дите, а чурка, а в свивальнике карбованцы.