Душою он тихий был и здоровьем хилый. На той войне санитарил да в слабосильной мордовался. Такой туда да сюда, да и залег под ракитовый кусток.
Кабы не зверел я в бою, может, и воевал бы. А то чисто тебе волк, ажно зубами врага брал, ажно сине в глазу. Памяти не станет. Чисто сумасшедший. Оттого и сбег в леса.
А кто и так: вот день, вот ночь -- война и война, и краю ей не видать. От последнего устатку в леса.
Все терпел, раны всякие, страх. А то раз вскинулся я под звездами и до того удивился как бы, что спокойно. С тех пор ушел я.
Я и при царе по куткам ховался, не дал шкуры своей. Нет тяжеле дезертирского житья. Я войну до последнего ненавижу. Я рад бы на свое дело силу тратить, да не на войне. А теперь только война и живет.
"Дезертир",-- говорим. "Ан нет,-- отвечает,-- дезертир сбёг -- бабу на печи кутает, а мы не то что бабы, а и печи, почитай, год не видали. От крови далеко, живем во зеленых лесах, и есть мы зеленые".
Думал я, думал: нигде тихого угла не видать. Бушует земля. Что люди, что дела -- движутся. И ушел я в леса тишины искать. А в лесах нас-то, тихих,-- полк. Так и жили, зеленя поганили.
Эти святые! До того воевать не любят, хучь белый стреляет, хучь красный -- бегут святые во места лесные, ажно портки сеют. Зато как выстрелов не слыхать -- оберут место до последней корочки, баб угонят и в скитах своих зеленых миролюбием хвалятся.
Зеленое -- мирный цвет, без кровинки. А тут и красных и белых -- кажного на зелень потянуло. Мобилизации -- почем зря. А зеленые до того войны боялись -- бесперечь им воевать пришлося. И грабить молодцы стали.
Наши зеленые -- те ничего. Пограбят от нужды, всякому впору. И различки не делают, кто красный, кто белый, кто еврей,-- абы хлебушка. Те же зеленые геройствовать взяли моду. Налетом налетят, не то что хлеба, а всё берут, более всего -- вина и вещи дорогие. Для ужаса евреев перебьют, как бы за коммуну.