Как что на ходу, так мы туда, и стесняем партикулярных людей. Раз вперлись мы до последней тесноты, и придави мы старушку одну до слез просто. Как вскинется тут на нас какая-то, как почнет нас корить да лаять,-- чисто тебе маманя мальцев точит. И покорилися.
Готовила барынька на нас и так угодила -- звали мы ее с собою стряпкой. Не пошла. "Сына,-- говорит,-- дожидаюсь". А сын ейный офицер в полной форме. Пускай ждет, с ожидки беды нам нету...
Сын ее белый был, она же ничего себе. А пришлось ее прогнать, чтобы другим соблазну не было. Однако без обиды прогнали.
"Берить,-- говорит,-- всё, не жалко. Прятала я добро, прятала-таила. Взяли ж,-- говорит,-- мое самое золото, сынка моего единого, так тканье беречь разве что на саван, не больно много".
Комнату снял, селится, вещей у него -- ни вещички. Прописка строгая была, прописку старушка спрашивает, нету у него никакой прописки. Стоит старушка робкая,-- вскинул он на нее глазами. "Какая,-- говорит,-- мне, мамаша, прописка,-- смерть мне, а не прописываться". Затрусилась старушка, зажалела, кормила, поила, ховала его до поры. И теперь он ей помощь посылает, словно сын.
Приходит к ней сын на заре. Не нарадуется мать, кормит чем посмачней, вьется вкруг него, а тот, ровно суд какой, спрашивает: "Где Василь?" -- "А кто же,-- кажет мать,-- его знает".-- "А как же ты, мать, Василя в белые допустила?" А та ему: "Да разве ж я вас разными с Василем родила? Оба вы от моей крови красненькими родилися. А теперь не я вас перекрашивала".
А к вечеру и другой сокол в гнездо. Стрел брата, кровью весь налился. "Тикай,-- говорит,-- швидче, обязан я тебя вести до начальства". А тот ему: "Коли совести хватит, веди, ваша теперь сила". Тот бы и не повел кровного, да надошли в хату, увидели. Теперь про мать вспомни.
Матерям кругом сутки слез не хватает по нас тосковать. У них на дню раз сто за нас сердце перевернется: как ранены, как мучены, как убиты.
Матерей мы за то любим, что весь ты закорузлый даже, от крови, от всей этой войны, а она тебя как бы нежным еще дитятей помнит.
Мать меня все, бывало, "красавчик" да "красавчик". А что я кирпат-конопат -- это уж мне девки разъяснили.