Мы-то сховали его, да было бы за что страх терпеть. Найдут -- пропал весь дом и с потрохами. Вот мы и спрашиваем: "За что такое мы тебя беречь должны?" Он разъяснил. Точно, такого беречь стоило, не всякий.
Пришел он сумной. "Был,-- говорит,-- я в месте одном, слышал речи разумные, все ясно стало: уйду до своих". И ушел.
Как с красными стал в часть -- тяжко, да не тем местом подымаешь, своя ноша не тянет.
У нас теперь через всякую трудность и ход, и терпение. Верный знак -- за дело стоим.
Подошли к воротам -- чисто тебе Брест-Литовский, аж смешно. Да как польют нас пулеметами -- просто сердце во мне заиграло: ай да пролетарии! Накрылся я темнотою ночной да к ним. Так вот и до конца буду.
Меня и богам не переспорить, я твердо знаю. Скажут на том свете: "Что это ты, сукин сын, такую себе мороку устроил. На то тебе жизнь была дадена? А?" А я им: "Плохо, мол, братцы, учили. Народ переучил. Чего мне кровным моим теплом гаденышей высиживать? Я уж лучше своей кровью людям жизнь слегчу".
Загубил житья своего и чужого немало. Стал сумной и докучный. Все спрашивал: когда взойдет, что посеяли? А то, чтобы виноватыми счесть, не знал кого.
Изобидели нас коммунисты дочиста, зернышка не оставили. Все труды как корова языком. Только поставили меня в часть с офицерами, и, что ночь, я у них одну молитву слышал, на народ кнута до покорения. Сбёг я из добровольцев, поступил в бандиты. Да больно воля надоела, жду не дождуся: на перекрестке товарищей опять встретить.
Я вышел из дому в бандиты с хлопцами нашими. Все мы от одной обиды шли, адресу же нам не было. Сколько-то времени хорошо было в бандитах,-- до воли привыкли, до всего притерпелись. Теперь из меня хорошего красноармейца получить возможно. Да и от воли устал я.
Я спешить не торопился из бандитов в мобилизации разные. А потом и выбор сделал, по своему роду и охоте.