Скажу правду -- никто не поймет. Совру -- никто верить не станет. А я делать буду -- тогда все увидят.
Пройдут эти годы военные, на всем ходу остановимся, все поджилочки затрепещут-задрожат от остановки. Чем тогда живы будем? А эти вон знают.
Я на фронте слов всяких набрался до того -- бабы шарахались! К чему в избе ни приложишь -- не по мерке, на смех. А с гражданской войной пришлись эти слова по местам, вот как "хлеб" да "вода",-- и дурню и разумному одинаково слышатся.
С одним поход делали, другого прислали. Разумный, что вечер, нас собирает, как и что разъясняет. И к чему всё идет. А по-моему, тот бы и разъяснял, кто поход с нами делал,-- такому веры больше.
Козыряются, чепурятся, а огня в бороде не примечают. Ровно и не люди. Ушел я до своих.
Под пушки от одних ушел, под пушки до своего дела прибился.
Меня как посадили в штаб, так я и утек. На месте одном у одних людей разве ж теперь усидишь? Все ищешь, где лучше или бы к правде поближе.
Другой тоже очень хорошо говорил, только глаза в стеклах на солнце -- сверк и сверк, ажно слепить стало, ажно слушать трудно. А так ничего, тоже про дело.
Я бы в театры не ходил, всё бы речи слушал. Эта наука скорая, самая походная. От войны не отрывает, а толк разъясняет. И подумать время дает.
Старая его старуха матушка и отец-старик в ссылку пошли. Брата его, близнеца, наироднейшего, повесили. Потом и его сослали с женой молодой на самый Север, в снега-морозы, на голод. А его там дружки разыскали, на собаках увезли, да через море, да в теплые края. Грейся, силы набирайся. А оттуда к нам.