Что ж видим? Бумаги невпроворот пишут, дел же не делают. А и делают -- так на вражью выгоду, кольца-портсигары, паспорточки-доверенности для кадетских прихвостней, вроде пропусков. Оружье из-под полы врагам продают. Такое уж, видно, место, такой уж, видно, порядок был. Всё в щепы разнесли на свежий дух. Вот так только и победы бывают -- за зорким глазом, за сторожким сердцем, за крепкой рукой.
Рабочий как из избы ушел: "Хозяйничайте,-- говорит,-- без меня, я ни к чему не привыкаю". И ушел на горькую жизнь. Разве ж крестьянин так может? Да он, крестьянин, с кем говорил? Да про что он, крестьянин, спрашивал? Да от кого он, крестьянин, про дело слышал? Все придомовое, избяное, не всеобщее.
Встретил я дядька из Таращи. Борода седая косой брита, ножницы не берут, и сам уж подстарковатый. Говорит, потому в таком он возрасте воюет, что Боженко у них очень хорош, командир ихний. И тоже уж в летах. Все он, Боженко, сердце при своих людях держит, на жизнь, на смерть. Идут за ним, с любовью такой даже.
Фамилий я всех не знаю, но знаю, что все они люди большой пользы для нас. Скажет такой -- каждый ему теплом отзовется. Уж скажет такой, так по тому слову и поступает. Настоящие люди.
XXXIII. РАБОЧИЕ
Они в цеху, что колос при цепу, зерно сыплют.
Эти боевые, самые военные, бесперечь воевали: в цеху с мастерами; за воротами с полицией; дома с семьей голодной; эти наученные.
Шахтер все в темне, все в подземном кутке, никому не видать. И революцию делал, никому не показывал.
Фабричные с вечера в кустах залегли, конвой перебили, товарищей отбили, в шахте передержали. Теперь все вместе воюют.
За него весь завод встал. Побои и голод ему не страшны, сызмальства привычен. Все перенесешь с удовольствием, если знаешь: на каждый твой вздох да тысяча "ох", тут и смерть не настоящая.