-- Нет, отчего же... я рад.
-- Ну, вот и отлично. По рукам, -- выкрикнула она, подмигнув Вячеславу, как бы заранее торжествуя свою победу, и протянула Севе руку, быстро содрав с нее перчатку.
Он подал свою, чувствуя в ее длительном пожатии теплоту и холеную мягкость кожи, только что освободившейся из плена, аромат духов и даже -- следы швов перчатки.
Эмма села рядом со старшим братом, а Сева -- против них, спиной к лошадям.
Он любил во время езды следить за лошадьми и по одному этому уж предпочел бы сидеть рядом с Семеном на козлах. Но это обидело бы брата.
У Семена заоловянел и другой глаз, когда он утвердился на козлах.
Лошади охотно побежали домой по остывшей дороге, которая от заката казалась лиловой, в то время, как вся степь, за исключением озимых, мягко темнела, как фиолетовый бархат с золотисто-зелеными вставками полей.
Зато лужи сверкали бледно-зелеными полированными зеркалами, отражая высокое водянистое небо. Облака сверху все сползли к закату, как бы затем, чтобы проводить солнце и погреться около его блекнувшего тепла. Они впитали в себя его пышный цвет и долго после заката удерживали золотые и пурпурные тона, как воспоминание.
Жаворонки, точно притягиваемые землей, спускались к ней здесь и там, стараясь трепещущими крылышками удержаться за воздух. Но земля тянула все сильнее, и, спеша допеть последние песни, они, наконец, сливались с землею, замолкая при первом прикосновении к ней.
-- Как называются эти птички? -- спросила Эмма Севу.