И опять Севе захотелось, чтобы брат нашел его бездыханным и раскаялся и образумился наконец.
"Пурга" насторожилась и метнулась с отрывистым призывным лаем в сторону. Но Сева не встал, хотя его желание умереть оставалось где-то вне его. Все его тело слышало быстрые шаги брата и как бы вибрировало от них. Но он только теснее прижимался к земле, как будто хотел войти в нее, слиться с ней.
-- Сева! -- услышал над собой он голос Вячеслава. -- Ну, что с тобой? Вот еще чепуха, ей-богу.
Брат совсем склонился над ним, взял его за плечи и стал трясти.
-- Да будет, перестань. Какого черта, в самом деле!
Сева ощутил около уха его прерывистое дыхание и запах вина. Стиснул зубы и впился руками в землю.
Вячеслав захохотал и сел рядом с ним.
-- Фу, черт, вот тяжелый! Не ожидал. А еще так недавно я носил тебя на руках. Помнишь, Севка? Э-эх, брат.
Севе вдруг стало страшно жаль брата, особенно после этого последнего восклицания: столько в нем было бессилия и рабской покорности. Не поднимая головы, Сева скосил на него глаза и увидел большую согнутую фигуру. Он сидел на земле с опущенной головой, обняв высоко поднятые колени. И казалось, что он никогда, никогда не увидит его таким, каким он знал его раньше: веселым, бодрым, способным пьянеть от работы, бешено скакать с борзыми, ругаться и вместе с тем по-братски жить с мужиками.
Уже после смерти Веры он заметил в нем этот роковой надрыв. Брат замкнулся, часто ездил в город и стал много пить с людьми совсем чужими, даже мало знакомыми, и один. Должно быть, и эта женщина была для него тем же вином.