-- Но вы утром всегда пьете кофе.
-- Сегодня мне хочется чаю... Чай ведь есть? Вы не беспокойтесь, я сам себе налью.
-- Нет, нет. Я хочу поить вас. Ваш брат сказал мне, чтобы я за вами ухаживала, и я буду ухаживать. Не хотите кофе, я налью чай.
Она потушила спиртовку на мраморном столике и перешла к чайному столу, где стоял самовар, в который солнце как будто выстрелило светом, и брызги разбились об его никелированные грани.
-- Я не понимаю, зачем брат вас принуждает...
-- Принуждает? О, нет, меня никогда нельзя принуждать. Я привыкла делать только то, что мне нравится. Мне нравится здесь жить, я живу. Перестанет нравиться, уеду. Нравится наливать вам чай, наливаю. Перестанет нравиться... Нет, это мне наверное не перестанет нравиться, -- весело поправилась она и снова рассмеялась. Сева не знал, смеется ли она над ним или говорит искренно.
Но в это утро она казалась совсем не та, что вчера, и его стала обезоруживать ее простота и чистосердечие: в самом деле, может быть, она говорит правду. Может быть, ей скоро надоест жить здесь, и она уедет.
"Нет, все это хитрость, уловка и больше ничего, -- пытался он с упорством опровергнуть примирительное чувство. -- Ведь она не любит брата. Это видно ясно. Просто опутала его и хочет женить на себе и женить в конце концов".
Ему удалось постепенно вызвать в себе раздражение к ней, но вместе с этим раздражением и с уверенностью в ее нечистых замыслах, в нем поднималось и то волнение, которое он испытал вчера, ощущая ее близость. И теперь, когда и без того в голове у него шумело и лихорадочно бился пульс, это волнение отзывалось в нем особенно едко. Принимая из ее рук чай, он вздрогнул от одного вида ее полуобнаженных рук, таких здоровых, белых и полных.
Вообще, она в это утро вся казалась посвежевшей и как будто вымытой заодно с землей грозой и ливнем, промчавшимися ночью. Особенно молоды были ее волосы, переливавшиеся на солнце, как живая вода.