Он почти физически чувствовал на своем лице, на губах прикосновение ее взгляда. Это его стесняло. Он хотел скорее проглотить чай и уйти куда-нибудь, но в то же время сознавал, что не уйдет. Он пил горячий чай и в то время, как внутри чувствовал теплоту, тело его ощущало озноб. Потянуло погреться на солнце. Он поблагодарил Эмму и встал, стараясь больше всего не выказать своего состояния.
-- Вы куда?
-- Так... На воздух...
-- Вот и прекрасно. Я хотела попросить вас поехать со мной верхом.
-- Ну, что же, поедем, -- равнодушно ответил Сева, едва стоя на ногах от усталости и изнеможения.
На крыльце он остановился, ослепленный солнечным светом, хлынувшим в лицо, и опустился на ступеньку. Казалось, кто-то с головы окатил его теплом, и оно стекало даже за ворот рубашки живыми греющими струями, от которых холод уходил внутрь и там вызывал неприятную дрожь.
После ночного дождя все светилось: стены, черепицы крыш, даже как будто сама земля, а стекла открытых окон в людской прямо-таки ослепительно сверкали, и оттуда слышались голоса и детский плачь. Развешенное около людской белье на веревках, пронизанное солнечным светом насквозь, в белом -- сияло перламутром, в красном пылало огнем. Земля успела просохнуть, и только от людской до барского дома шла влажная дорожка: след только что снятых досок, настланных рано по утру, чтобы не пачкать полов барского дома. Трещали скворцы, где-то лаяли собаки, ржала лошадь и за домом кудахтала курица, снесшая яйцо. По двору прошла экономка к погребу, с недовольным злым лицом. Из людской вышел Семен, уже вернувшийся со станции, и направился в конюшню: верно, ему дали распоряжение седлать верховых лошадей.
Сева посмотрел в степь, где был вчера, и ему так захотелось уйти сейчас туда, в эту даль, подернутую паром, которым дышала не только земля, но и пушистая озимь, зеленовато-желтая вблизи и синеватая вдали. Отяжелели веки, хотелось спать. Он закрыл глаза.
Послышался запах знакомых духов, и Сева очнулся.
Она сразу заметила необычное выражение его лица.