-- Ну, хорошо, сам... А я сделаю вам горячий глинтвейн. Это всегда помогает.
Он глубоко вздохнул, когда она исчезла. Что делать? Вот сейчас она придет к нему, к его кровати и станет касаться его своими руками, которые он не в силах будет оттолкнуть... Убежать отсюда? Выпрыгнуть в окно и убежать в степь?
Но он все же продолжал делать начатое ею. В одну минуту разделся и снова очутился в постели, дрожа мелкой дрожью, в жутком ожидании чего-то страшного, но неизбежного.
Кровать казалась ему зыбкой, как волна. Она покачивала его и, по временам, как будто несла стремительно куда-то вперед. Ему страстно хотелось забыться, но забытье не приходило и, вместе с тем, сознание находилось на той границе, когда воля уже почти не повинуется ему.
Губы были сухи. Иногда казалось, что они покрыты известкой, и известковая маска захватывает все лицо и даже тонким прозрачным слоем ложится на глаза. Время представлялось совсем не так, как обыкновенно. То казалось, что оно ползет прямо по телу, тяжелое и медлительное, то одним взмахом пролетает целую вечность.
Запахло чем-то теплым, душистым, необыкновенно приятным, тем, чего именно просил язык, и губы, и все внутри.
-- Вот глинтвейн. А это малина. Хорошо одно и другое. Сначала глинтвейн, а потом малина.
Обхватив одной рукой его шею, она приподняла его на кровати.
Он сел, держа одеяло на плечах, и стал с радостью пить горячий, пахнущий всякими специями глинтвейн. Но скоро вкус его стал ему противен.
-- Теперь малину.