Он с отвращением отказался. Но тепло напитка уже проникло в него и разлилось в крови опьяняющей истомой и как будто растворило тяжесть, давившую все тело и особенно голову.
А она говорила:
-- Бедный, бедный мальчик. Вы простудились. Вы совсем больной.
Он хотел сказать: "Я совсем здоров теперь", но не сказал этого. Наоборот, притворился совершенно бессильным и покорным.
-- Вы будете от глинтвейна потеть. Вам необходимо будет переменить белье: обсушить вам тело.
-- Нужно будет позвать экономку, Марфу Никоновну.
-- А я? Разве я не могу этого сделать? Тем более, что она спит. Все уже спят. Очень поздно. Мы одни в целом доме.
Последние слова ее наполнили его сердце новым смятеньем и тревогой.
-- Вы мне не доверяете. Вы меня совсем не любите.
И она села к нему на кровать и проводила нежной ладонью по его шее, пробуя, нет ли на ней влаги; расстегнула ворот рубахи, и ее рука уже касалась его груди...