Становилось душно.
Полуденное июньское солнце, дрожа и распаляясь как бы от неудовлетворенной страсти к какому-то неведомому существу, может быть, к этой земле, изнывающей от его горячего дыхания, томительным зноем наполняло весь воздух, который, трепеща, переливался заметными взгляду струями...
Казалось, вот-вот оно само расплавится и растает в воздухе, и тогда совсем нельзя будет дышать.
Уж и то даже птицы притаились в листве деревьев, ища прохлады и растопырив в полусонной неге отяжелевшие перья. Но деревья и сами стояли, млея от зноя и жажды... Даже их короткие тени казались горячими и сухими.
Поезд летел по раскаленным рельсам, точно стремился убежать скорее от этого зноя, испуская клубы черного дыма, в изнеможении падавшего книзу вместо того, чтобы подниматься вверх, стлавшегося по горячим крышам железных вагонов, даже заползавшего в их насквозь открытые окна, к молчаливому неудовольствию немногочисленных пассажиров, глотавших этот дым с фатальной покорностью судьбе, в "сухом кипятке", по остроумному выражению одного толстяка, не унывавшего даже в этот зной, как большинство здоровых толстых людей.
Всем хотелось пить. Не воды: вода, да еще теплая, как вообще летом на всех небольших станциях, перестала уже утолять жажду, так же как и другие напитки.
Хотелось чего-нибудь сочного и освежающего, немного кислого, но не приготовленного человеческими руками.
-- Нет, я положительно растаю как сливочное масло! -- вырвалось невольное восклицание из какой-то дамской груди в вагоне третьего класса.
Кое-кто обернулся на этот красноречивый возглас, но улыбнулась только одна молоденькая свеженькая девушка, со смеющимся малорусским лицом, карими глазами под тонкими дугами черных бровей и сочными полуоткрытыми полными губками симпатичного рта, между которыми белели здоровые ровные зубы.
Она была, очевидно, невысока ростом, с тою полнотой фигуры, которая так хорошо определяется названием "пышка".