Ее можно было принять за дочь какого-нибудь управляющего разоренным имением или за мещаночку, окончившую курс в гимназии: ее миловидное, еще покрытое пушком лицо носило отпечаток некоторой интеллигентности и привлекало своим симпатичным, застенчивым выражением.
Она обвела взглядом всех присутствующих, точно удивляясь, что они могут не смеяться, когда на самом деле ничего нельзя придумать смешнее этого восклицания в устах дамы, так же похожей на сливочное масло, как похожа на него обгоревшая лучинка.
Дама была худа и суха до костей, плоская и черная, почему-то напоминавшая своей фигурой закопченный старинный бронзовый подсвечник.
Но зной меньше всего располагал к смеху и даже улыбкам, и потому все отнеслись безучастно к этому контрасту. Девушка готова была сконфузиться, как вдруг взгляд ее упал на неуклюжего длинного парня, в черной истертой паре, каждое, даже самое незначительное движение которого, не говоря уже о лице землистого цвета, с выдавшимися скулами и вопросительными глазами, изобличало семинариста.
С лица девушки еще не успела сойти улыбка, и парень, сидевший в углу у окна, на противоположной скамейке, тоже улыбнулся, глядя на ее ищущее сочувствия добродушное лицо.
С этого мгновения они изредка взглядывали друг на друга, иногда переводя глаза на кого-нибудь из чересчур уж томившихся пассажиров, освобождавших себя от некоторых тяготивших их покровов, вроде пиджака, жилета. В ответ на их извинения перед дамами последние только молча кивали головами в знак согласия и сами украдкой расстегивали особенно беспокоившие их крючки, жалея, что не могут также сбросить некоторых совершенно лишних покровов, хотя уже кое-кто заговаривал о предрассудках, условностях, о том, что если бы люди ходили как в доброе старое время или как теперь дикари, нравственность бы от этого только выиграла. Впрочем, больше всего на этом настаивал веселый толстый остряк, действительно напоминавший кусок сливочного масла или, лучше, круглый голландский сыр с красной поверхностью.
Обоим молодым людям, очевидно, сильно хотелось заговорить, но никто не решался сделать этого естественного первого шага. И они ограничивались только мимолетными взглядами и улыбками, слегка досадуя друг на друга и самих себя за свою нерешительность и робость.
А поезд все летел вперед, громыхая и пыхтя, испуская клубы черного дыма, заставлявшего морщиться этих двух пассажиров. Солнце палило по-прежнему. Бесполезно было высовывать из окна голову. Зной только обжигал лицо, а из трубы летела в глаза вместе с дымом угольная пыль...
Все как бы кружилось перед окнами мчавшегося поезда... Земля, телеграфные столбы, дорожные будки, сторожа с зелеными палками и особенно деревья, точно увлекаемые вдаль вихрем знойного вальса. От этого начинала кружиться голова, и действительность представлялась похожею на бред, в котором даже самые звуки точно усугубляли духоту.
Думалось, что, если поезд остановится, будет не так жарко. Поезд свистел, останавливался на одну-две минуты у маленьких, до невероятия скучных станций, со множеством мух, теми же противными, неосвежавшими напитками и людьми, сонными и вялыми, как мухи, а затем снова стремился вперед, палимый солнечным зноем.