"Все кончено, -- подумал я еще раз и, глубоко вобрав в себя воздух, как бы захлебнулся им и закрыл глаза. -- Пусть увидит это она, пусть увидит она!"
Но это не могло продолжаться дольше, чем дыхание было замкнуто в моей груди. Сами собой открылись глаза. Голова кружилась.
Море вздымалось ровными могучими волнами, но смертельный: шум был за спиной. Я не верил себе. Как могло это произойти.
После мне говорили следившие за нами с парохода, что волна перекинула нас на хребте не между бурунами, а через самые буруны. Конечно, они называли это счастливой случайностью, но случайность дважды не повторяется, а у меня, со вчерашнего дня, это была не первая случайность.
Я торжествовал, но это было преждевременно. Любая из этих волн могла опрокинуть нас на пространстве тех четырех-пяти миль, что отделяли лодку от парохода.
Гребцы работали с исступленной силой. С страстным надрывом подхватывали они крик-молитву, которую бросал им старик. Лодка то вздымалась на хребет волны, то скользила вниз, зарываясь носом в волнах, которые промочили нас насквозь. Но скоро и эта опасность миновала. Пароход был совсем близко.
Оставалась одна, последняя. С парохода нельзя было опустить деревянного трапа, его сразу разбило бы волнами. По штурмтрапу также было рискованно подняться вверх. Во время размаха парохода меня могло ударить о борт прежде, чем я взобрался бы на палубу.
И вот, на деревянный трап, прикрепленный горизонтально к пароходу, лег матрос и протянул мне руку.
Стоя на борту лодки, я должен был ухватиться за эту руку как раз тогда, когда лодка поднималась, а борт парохода опускался вниз.
Но лодка не могла подойти вплотную к пароходу, иначе ее разбило бы волной. Надо было сделать прыжок с нее к протянутой руке.