Пароход в подзорную трубу виден так близко, что, кажется, достаточно сделать одно движение, протянуть руку, и я буду там.
Но едва глаз мой покидает стекло, я снова за шесть-семь миль от него. И опять передо мною на огромном пространстве кипящие волны, а за ними еле видный силуэт парохода с длинной гривой.
Я снова припадаю к стеклу трубы, и снова тот же раздражающий обман. Так близко, что хочется сказать, крикнуть. Я вижу, как пароход поворачивается и идет прямо сюда, к нам. Сквозь волшебные стекла он еще ближе теперь. Я вижу, как взвивается на нем флаг, другой, третий. Сигнализируют.
Агент торопливо хватается за книгу с рисунками сигналов. Что там такое? Может быть, на пароходе несчастье? Кто-нибудь умер?
Нет, сигнал более утешительный: "Остаемся до вечера".
Агент, глядя на море, только разводит руками. Это бесполезно: зыбь не может упасть так скоро, если бы даже ветер сразу прекратился. Он смотрит на барометр, стрелка которого падает. Только сильный ливень мог бы несколько прибить волны.
Как ни бедна эта надежда, я цепляюсь за нее. Важно не то, что волны вряд ли утихнут за эти три-четыре часа, а то, что пароход не ушел в назначенный час. Почта, или что иное удержало его, -- мне все равно. Это должно было случиться. Это и есть то чудо, мысль о котором запала в мой мозг.
Я выхожу на набережную и томительно шатаюсь взад и вперед, не сводя глаз с грохочущих волн. Я с такой ненавистью гляжу на них, что удивительно, как они не утихают от моего взгляда, который, кажется, заставил бы присмиреть стаю голодных собак, даже львов.
Иногда мне представляется, что волны затихают. Я подхожу к самому краю каменной набережной. Волны, как будто, не плещут сюда, как раньше. Но в ту же минуту обдает меня целым дождем брызг.
Все тяжелее и тяжелее надвигаются тучи с северо-востока. Если не утихает ветер, должен быть ливень. Барометр указывает на дождь.