Опять подзорная труба приближает ко мне пароход, и я жадно ищу на нем знакомую фигуру. Отчаяние роняет на сердце свои иглистые капли, и они жгут и сверлят его такой болью, от которой хочется упасть на землю и кричать.
И вдруг пароход сигнализирует снова: "Остаюсь до утра".
Я едва не подпрыгиваю от радости в то время, как агент с недоумением разводит руками.
-- Очевидно, помимо корреспонденции есть еще что-нибудь, более важное, -- говорит он.
Я ничего не отвечаю на это. Я должен сказать, что это явное чудо. Но он слишком стар и, вероятно, слишком давно любил, чтобы верить в чудеса.
IV.
Я почти спокойно сплю ночь в отеле с садом, где живут на свободе попугаи, пара обезьян и еще некоторые птицы и животные уже местного происхождения. Вместе с солнцем, они стараются убедить меня веселыми голосами, что все будет благополучно. Я охотно верю им. Я бы поверил и неподвижности высоких араукарий под моим окном, будь эти темные деревья не так тяжелы: если араукарии не качаются, это вовсе еще не значит, что нет ветра.
Я отворяю окно и слышу подозрительный гул, хорошо знакомый мне; от него холодеет сердце.
Стремительно направляюсь на набережную. Мой пароход все еще курсирует вдалеке. С другой: стороны пришел пароход австрийского ллойда.
Но волны, волны! Они, если уменьшились, то очень мало. Однако, есть какая-то надежда. Я замечаю ее прежде всего в лодках: они не так пусты, как вчера. Правда, не видно, чтобы кто-нибудь собирался отправиться в путь, однако арабы-лодочники выливают из них воду, наплесканную за ночь морем и дождем.