Как ни была потрясена обрушившимся горем мать, она отвела воспаленные от слез и бессонной муки глаза от ребенка и спросила, кивнув на цветы:
-- Это ты распорядился?
У него на миг явилось желание солгать для ее успокоения, но сейчас же подумал, что лгать перед этим трупиком было бы непристойно, и неверным голосом произнес:
-- Нет, не я.
И в ту же минуту заметил, как подозрительная тень скользнула по ее лицу.
-- Кто же?
Она смотрела ему прямо в глаза, и он чувствовал, как кровь подступает к его щекам вместе с острым болезненным раздражением.
-- Не все ли равно. Как ты можешь спрашивать об этом в такую минуту!
-- Именно в такую минуту! -- ответила она со строгостью, заставившей его понять ее правоту, но не примириться с ней. -- Именно в такую я не хочу и имею право требовать, чтобы не было этого.
Он был возмущен, и опять-таки не тем, что она могла так чувствовать, а тем, что она не постеснялась высказать это и притом в столь рассчитанной и едкой форме, даже в присутствии няньки, принесшей цветы.