Губы его исказились неестественно презрительной гримасой. Она заметила, как челюсти его злобно шевельнулись, прежде, чем он начал говорить.
-- Почему же вы думаете, что я должен отсюда бежать? -- И с нарастающим озлоблением он продолжал: -- За кого вы боитесь, за себя, за меня, или за него? Почему вы думаете, что я должен уступить ему это так, без борьбы? Ему! -- с ненавистью выкрикнул он, готовый разразиться самыми беспощадными и крайними обвинениями.
А перед ней заметались ужасы, о которых она слышала, читала. Представлялось убийство, дуэль, все то, что связано с злыми, зверскими чувствами, и она недоумело и испуганно открытыми глазами смотрела в его угрожающе вспыхнувшие глаза.
Если бы она в эту минуту встретила в его взгляде что-нибудь, кроме ревнивой злобы, так бы и осталась в этом состоянии, но тут в ней вдруг вспыхнула гордость.
Все еще тихо, но уже с обидой в тоне, она сказала:
-- Что значит уступить? Кого уступить?
-- Вас! -- резко ответил он.
Она покачала головой и с расстановкой медленно выговорила:
-- Я не вещь, чтобы меня можно было уступать и не уступать.
-- Да, но он смотрит на вас, как на вещь. Не более, как на вещь, -- повторил он с каким-то злорадным торжеством. -- Так будет и с вами, -- точно вонзал он в нее эти острые уколы. -- Уж не думаете ли вы, что вы исключение из числа тех, кого он оставлял, запятнав и часто едва ли помня имя!