Но она молчит, и в зале наступает удручающая томительность. Она как будто боится, как бы нечаянно не взглянуть на свою жертву, и стоит почти с закрытыми глазами.
Если бы не было здесь той, она могла бы сказать совсем иное: то, что она пережила и передумала этими долгими днями и ночами прежде, чем предстать перед судом. Сколько раз ей приходила в голову мысль о самоубийстве; не задумываясь, она покончила бы с собой, но у нее были дети, и была еще надежда, нет, не надежда, она не смела назвать то, что теплилось в глубине переболевшего сердца, -- надеждой, -- был какой-то просвет.
Но при нем неотлучно находилась та.
Опять закипело в груди, и слова, вырвавшиеся из ее пересохших губ, были, как пена, полны мути и сора:
-- Я не оправдываться хочу, -- произнесла она совсем тихо. -- Я только хочу, чтобы вы узнали все.
Председатель, плохо расслышавший ее слова, вытянул голову и правой рукой оттопырил большое желтое ухо.
Прокурор также подался вперед, и все судьи и присяжные насторожились.
И пока она говорила о своей жизни с Стрельниковым с самого начала, с того самого дня и часа, как он пришел нанимать у нее помещение и согласился, почти не торгуясь, на назначенную плату, и как был ласков и добр к ее детям и тем расположил ее к себе, и как она сблизилась с ним, одинокая, вечно занятая своим тяжелым трудом -- общее враждебное отношение к ней несколько смягчилось.
Но вот она прибавила:
-- Я видела, что он -- человек слабый, легкомысленный, и думала, что эта близость поможет мне беречь его от вредных увлечений вином и женщинами...