И вдруг раздался молодой, задушевный, полный печальной дрожи голос, и было почти невероятно, что этот голос исходит от него.
У публики и у присяжных жадно вытянулись головы и широко открылись глаза, как будто все хотели не только расслышать, но и рассмотреть слова, которые он говорит, потому что то, что освещало слова, -- глаза, у него отсутствовали, так же, как и выражение лица.
-- Вы видите, что она со мной сделала. -- Он помолчал и надел очки. -- Но у меня есть одно утешение, которое явилось мне сейчас: что это предназначалось не мне и пострадала не та, которой это предназначалось, а я.
И опять послышалось знакомое рыдание.
И у многих из публики появились слезы на глазах.
Это рыдание лишило его на минуту возможности продолжать.
Наконец, голос его с надрывом покрыл сдавленный плач:
-- Но если уж наказание суждено было мне, лучше бы она меня убила!
Председатель объявил перерыв, и в зале стало суетливо и шумно. Все задвигалось, заговорило, заволновалось.
Но Ларочка, несмотря на то, что на нее было обращено внимание многих, оставалась на своем месте.