Снова блеснула молния и осветила его подавленную фигуру и ее жадно испытующие глаза.
Прокатился гром, но уже гораздо дальше и после него еще глубже и томительнее стала тишина.
-- Да, умереть. Разве тебе не хотелось бы умереть со мною сейчас, когда мы так счастливы? Разве может повториться что-нибудь подобное?
От этого вкрадчивого голоса, от этой дрожи тела, такого нежного и любимого, уже всецело ему принадлежавшего, но познанного, как в мгновенном сне, его самого охватывала дрожь, еще более знойная и томительная, чем при первом поцелуе их.
И все, что минуту назад представлялось таким значительным, даже пугающим в ее речах, все это, как волна на песке, разлилось в неудержимом приливе желания, оставляя по себе только пену, да и то быстро ускользавшую и таявшую без следа.
В то время, как руки его сами собой сжимали ее тело, сохнувшими губами он почти бессмысленно отвечал на ее слова:
-- Никогда. Никогда.
Голос ее точно откуда-то издали донесся до него.
-- Значит, ты понимаешь, ты согласен со мной?
Но у него уже почти исчезла из памяти суть беседы.