Если бы он не был слепой, он мог бы написать за этот час целый реквием своей жизни, такой несчастной, такой фатальной. Дано было так много. Где этот талант, умевший чувствовать и претворять в живые краски красоту! Где это пламенное сердце, которое так буйно и щедро разбрасывало свои сокровища, как будто богатству его не было меры и предела! Все погибло, погибло навсегда. Для всего этого он уже умер. Эта самая драгоценная часть его души и природы от него отпала. Осталась самая незначительная очевидно, никому ненужная.
Так значит, действительно, жить незачем.
Он хорошо знал, где стоял графин с водой. Пошел к нему уверенно, нащупал стакан, и когда из графина лил воду в него, рука не дрожала.
Он вернулся к столу, поставил стакан; медленно опустил руку в карман за порошком; и рука там замерла.
Сама собой родилась мысль: ведь двенадцати еще нет.
-- Двенадцати еще нет, -- повторил он вслух, точно оправдываясь перед кем-то. И подумал: "Где же мама? Почему не приходит мама?"
Представил себе ее, как она будет страшно потрясена. Может быть, не переживет: слишком много было пережито.
И сердце цепко и больно захватила острыми когтями жалость.
Для матери и такой он дорог. Не есть ли это единственная, истинная любовь? Она бы никогда и ни за что не захотела его смерти.
Он как будто не звал эту мысль, она пришла сама, но ухватился за нее и с едкой горечью повторил: