-- Ты прощал мне! Ты!
Она сделала несколько шагов к нему и рассмеялась зло и, как показалось ему, театрально.
-- Так это, может быть, не ты, а я распутничаю. Не ты, а я обольщаю девчонок.
Она хлестала его этими словами, как пощечинами, и та доля житейской правды, которая заключалась в этих словах, всего больнее его уязвила.
-- Продолжай, продолжай, это как раз вовремя. Это теперь как нельзя более ясно показывает, что, в сущности, для тебя представляет мой ребенок.
И в этом ответе также была крупица житейской правды, но он заключил ее в грязный ком, и этот грязный ком он злобно швырнул ей в лицо.
Она даже ахнула, пораженная его жестокостью.
-- Какая гнусность! Какая гнусность! Ты смеешь говорить... смеешь... и теперь, именно теперь! Впрочем, это лучше всего доказывает... ведь от меня ты этого не скроешь... Ах, ах... -- и она закачала головой, страдая, что нет настоящих слов, чтобы выразить всю ее боль, все презрение и отчаяние. -- Я ведь чувствую, что ты будешь рад, если... если...
Ее большие, красивые глаза наполнились слезами, но это не были очистительные слезы. Она не договорила того, что так ужасало ее, она только повернула голову к ребенку и воскликнула:
-- Господи!