Если бы это признание способно было примирить ее, все бы обернулось иначе, но у нее сейчас слишком надорвана была душа этой внезапной бедой.
-- О, да, только такое... -- с ударением произнесла она, указывая на кровать, -- только такое и могло заставить тебя оторваться оттуда.
-- У тебя поворачивается язык говорить это в такую минуту.
-- Ах, не все ли равно теперь! -- с отчаянием вырвалось у ней. -- Именно в такую минуту я и не намерена лгать и лицемерить, как это делаешь ты.
-- Я?
-- Да, ты. Я отлично вижу, что ты не можешь мне простить, что я оторвала тебя от этой рыжей девчонки.
Эти слова сорвались у нее с языка с желанием, чтобы он опроверг, разубедил. Она инстинктивно чувствовала, что сейчас ее роль более страдательная, и что горе ее -- ее союзник. И все-таки его взорвала ее несправедливость.
-- Ты сама отлично знаешь, что лжешь, -- ответил он с сердцем, расширившемся от негодования и рвущим опутывавшие его нити.
-- Правда!
-- Я многое прощал тебе, но никогда не прощу тебе этой клеветы.