-- Сама не знаю, -- призналась она, изумленная своей чрезмерной тревогой. -- Все это, -- она кивнула головой в сторону кареты и толпы, -- ну, вот, точно я видела это в каком-то страшном сне.
Он наклонил голову и тихо промолвил:
-- Это само по себе страшнее всякого сна. -- Затем, вдруг повысив голос, он обратился к ней: -- Неужели и после этого вы скажете, что способны сделать зло тому, кто вам помешает. Разве мы знаем, к каким последствиям приведет та капля зла, которую мы принесем людям. А, может быть, она, эта капля, и обратилась в яд, отравивший эту несчастную.
-- Ах, ну, что вы меня пугаете! -- воскликнула она с нескрываемым эгоизмом. -- Если так думать, то и жить нельзя совсем.
Еще мысль его продолжала кружиться около этого события, а уж ощущение близости и теплоты ее тела волновали кровь, и он чувствовал, что, что бы она ни говорила, все равно вот это ощущение неотразимо влекущего тела и побеждающего тепла теперь самое важное для него, что, и расставшись с нею, он не перестанет желать ее близости. Те женщины, с которыми ему приходилось изредка сближаться, не возбуждали в нем ничего подобного.
Как раз в эту минуту они поравнялись с большим особняком, стоявшим на углу улицы, упиравшейся в высокую церковь, за которой темнел большой парк. Ставни дома были изнутри закрыты, и тяжелая дубовая дверь походила на дверь храма.
Электрический фонарь с угла улицы освещал этот дом, такой тихий и старомодный, как-то странно близкий этой безмолвной церкви. Асфальтовый тротуар был мокр от сырости, все более и более пропитывавшей воздух, и блестел на свету как лаковый.
В этом доме жил Дружинин. И ему так ясно представилась вся патриархальная домашняя обстановка и старая, но все еще красивая, бесконечно любившая его и обожаемая им мать.
-- Здесь я живу, -- вскользь сообщил он.
Она с огорчением хотела высвободить свою руку, но он воспротивился.