Он только теперь понял, как надо, ее желание принадлежать ему раньше, до брака, а тогда приписывал свои мысли собственной развращенности. Он не мог допустить не только подобной грязи, но даже тени, которая могла бы упасть на нее, -- которую он любил, как святую! Он ожидал, когда мало-мальски обеспечит себя и свою будущую жизнь с ней уроками. Он не доедал, чтобы сколотить маленькие средства для покупки этой бедной обстановки...
Наконец настал счастливый день, и она вошла к нему его женой и внесла с собою свет и счастье...
-- Свет и счастье! -- бормотал он почти с ужасом... -- И вот, чем оказались этот свет... это счастье!
Потом, вдруг, с остановившимися глазами и помертвевшим лицом он заявил:
-- Знаете что... я ухожу... я сейчас уйду отсюда куда глаза глядят... Я не хочу знать ее, не хочу ее видеть больше... Да, да!.. Я ухожу! Ухожу так, как вот есть! Мне ничего не надо! -- и он заметался, ища свою шапку, шинель. Акушерка ухватила его за руку и обрушилась на него с негодованием и гневом:
-- Как вам не стыдно! В вас нет жалости! Это бессердечно! Бесчеловечно! Вы страдаете... ну да! Я вижу... понимаю, но так бросить человека в грязь и в человека бросить грязью... Это недостойно вас, да, недостойно, батенька! Прежде всего нужно на себя взглянуть: у самого-то что за плечами! Вы, небось, и счет потеряли женщинам, которых осквернили до брака без всякой любви, как животное, а тут строгость проявляете. Вы...
И тут она с страстной искренностью обрушилась на него, казня в его лице всех мужчин, в тысячу раз делающих больше грехов, да что -- грехов... грех -- это последствие увлечения, а мужчины творят преступления потому, что холодно и сознательно делают свои мерзости.
Большая грудь ее волновалась, глаза горели и на щеках выступили пятна от волнения.
Студент покорно слушал, склонив голову, а когда она кончила свою грозную речь: -- Ну, что же! Я не так говорю? Не так? Стыдно, верно, батенька.
Он поднял на нее глаза и застенчиво, точно стыдясь своего признания, ответил: