-- Нет я сама. Не люблю таких нежностей.
Этот смех удивил и почти оскорбил его. Он взглянул на дверь, за которой стонала больная, и торопливо забормотал с укором:
-- Я боюсь, что дело серьезное... Всего четыре месяца, а живот такой большой... Может быть двойни... даже тройни, и вдруг... такое несчастье...
-- Посмотрим, посмотрим... Если серьезное дело, доктора надо позвать, батенька.
-- Я и думал доктора, но она и слышать не хочет. Непременно потребовала акушерку -- говорит...
-- Ладно, ладно, батенька, посмотрим! -- на этот раз деловито перебила его акушерка. -- Вы вот скажите, где мне у вас тут умыться и переодеться?
Она окинула взглядом маленькую комнату; стол, заваленный бумагами и книгами, над которым совсем нелепо красовались приколотые булавками японские бумажные веера и открытки с картинками, -- следы убогого женского вкуса; клеенчатая кушетка, два стула...
-- Сюда... уж простите... умываемся в кухне. Еще не совсем устроились, -- бормотал он, проникаясь доверием к этой крупной женщине с мужским выражением лица, с усиками над губой и громким голосом.
Он провел ее в крошечную кухню, и в то время, как она стала тщательно поливать из крана намыленные руки, старательно продолжал сообщать ей:
-- Это случилось так неожиданно, без всякой видимой причины. Она ни вчера, ни раньше ни на что не жаловалась, а нынче вдруг началось... И то с вечера все скрывала от меня.