Акушерка покачала головой. Она представила себе, как человек вешает, быть может, как раз в эту минуту, другого человека и содрогнулась, не столько за того, кого вешают, сколько за вешающего. Жутко и непонятно. В то время, как она помогает появлению людей на свет, другой -- как раз наоборот. Может и в самом деле лучше уже не родиться, чем жить и видеть такие вещи? А ведь когда-то такая же, как она, акушерка, помогала им обоим появиться на свет. Может быть, даже одна и та же акушерка!
Она вздохнула, еще не разобравшись путем в этих нелепостях жизни, и вошла за дворником в калитку маленького двора, ограниченного со всех сторон сонными стенами, с раскрытыми кое-где, как бы зевающими, пастями дверей и множеством окон, темных в большинстве и только мутно и как-то злобно глядевших наружу.
-- Сюда, сюда, -- вел за собой дворник акушерку по лестнице.
Стеклянная галерея. Частые двери.
-- Здесь.
Он, даже не позвонив, дернул ручку двери и впустил акушерку в комнату больной.
Молодой человек в студенческой тужурке с встревоженным лицом бросился к акушерке.
-- Ах, наконец-то! Боже мой, она так страдает!
-- Ничего... Ничего... посмотрим, батенька!
Батенька сунул руку в один карман, в другой, -- мелочи не было, -- попался рубль, и он ткнул его в руку выжидательно стоявшему дворнику. Тот ушел, оставив после себя запах овчины и сырости. Студент хотел помочь акушерке снять кофту. Но она воспротивилась с громким смехом: