Пока я терялся во всевозможных догадках, странная процессия почти поравнялась со мною, и я мог все и всех разглядеть подробно. Даже Цербер, для которого в данный момент, по-видимому, все было безразлично,-- даже он с любопытством поднял голову и стал всматриваться в группу злополучных пешеходов, щуря глаза от солнца.
Поравнявшись со мною, первый из них, тот самый, что вез тележку, искоса поглядел на меня и неопределенно поднял шляпу, как будто поправляя ее на голове и вместе с тем как будто кланяясь мне. "Понимай, мол, как знаешь". Я ответил поклоном. Возница был мужчина лет сорока. Его плохо выбритое лицо носило на себе отпечаток разгула и страстей. Одет он был в белый парусинный пиджак и такие же брюки, спрятанные в голенища высоких "испанских" сапог из нечерненой кожи. Мне показалось, что я где-то когда-то видел похожее лицо, но память отказывалась воспроизвести его. Второй, тот самый, что нес на голове странное сооружение, оказавшееся подобием трона, наполовину сделанным из картона и обклеенным кое-где золотою бумагою, был длинен, тщедушен и худ. Одет он был в рыжее, вылинявшее пальто, подобное халату, с претензией на моду. Это пальто-халат было необыкновенно узко и сзади, на месте сиденья, вытянулось и вздулось пузырем. На его спичкоподобных ногах красовались мелкие резиновые калоши. Лицо было закрыто точно ни с чем не сообразным шлемом -- самодельным троном.
Женщина с черненькою девочкою была одета просто, но прилично -- в синее ситцевое платье. Лицо ее было бледно и полно страдальческим утомлением, но не лишено миловидности и благородства -- этой неотъемлемой печати душевного страдания.
Одного взгляда мне достаточно было, чтобы понять, что это за группа... Очевидно, странствующие актеры.
-- Позвольте вас спросить,-- хриплым, утомленным голосом обратился ко мне первый, снова приподнимая котелок, из-под которого выбивались вспотевшие черные волосы, подернутые на висках сединою,-- позвольте вас спросить, далеко ли до города Серебрянска?
Этот голос, эти не чисто выговариваемые буквы "р" и "л" снова заставили пошевелиться память, но не время было напрягать ее, и я поспешил ответить;
-- Верст десять.
Женщина тяжело вздохнула.
-- Проклятие! -- возопил вопросивший.-- Ну, а до жилья, до постоялого двора, трактира, кабака, наконец, черт возьми?
-- Верст пять.