Сторож с осторожностью оглянулся вокруг и коснувшись рукава Павла Васильевича, примирительно позвал:
-- Пойдем, что ль.
Сторож открыл дверь и вступил в маленькие темные сени, где фигура его совсем потерялась и тем неприятнее слышался ворчливый, хрипловатый голос:
-- Нешто я виноват! Жить нечем. Жалованья восемнадцать рублей. А тут семья сам пят. Прямо, хоть дохни от голода. Для ради экономии чего не сделаешь.
Эти слова не предвещали ничего доброго.
-- А что же, все-таки, у тебя там, в ведре?
-- Что в ведре? Нутренности, -- просто ответил сторож. -- А то как же бы я?..
Он отворил следующею дверь в покой, где было темно. И, несмотря на то, что сторож прикрыл за собой входную дверь, Павел Васильевич поежился от холода, более неприятного, тяжелого и въедчивого, чем холод снаружи.
Сторож чиркнул спичку, продолжая бормотать:
-- Спички три копейки коробок. Виданое ли дело!