I.
Ясным августовским утром по кладбищу невидного губернского города бродила барышня лет восемнадцати-девятнадцати и с нею юноша, года на полтора моложе ее, но казавшийся совсем мальчиком перед нею.
Она была довольно высока ростом, и в ее еще не вполне налившейся тонкой фигуре сказывалась грация, зыбкость и нежность, по которым сразу можно отличить девушку от женщины. И в походке ее, и в том, как она держала слегка склоненной направо голову с пышными белокурыми волосами, принимавшими на солнце золотисто-рыжеватый оттенок -- во всем сквозила благородная прелесть, свойственная натурам, еще нетронутым. Тонкий контур лица быль очерчен нежно и отличался редкой правильностью. Такой же правильностью поражали линии носа и лба, в сочетании своем напоминавшие верхнюю половину лица сфинкса. Глаза ее были голубовато-серые, безо всякого блеска, но с таким чистым хрусталиком, как будто его никогда не мутили слезы. И все же в этих глазах да в строгом очерке губ можно было, вглядевшись пристальнее, заметить что-то глубоко-затаенное, загадочное, властное и внушавшее невольно поклонение. Недаром кто-то, полушутя, назвал ее королевой, и с тех пор так ее звали все, кому разрешалась эта почтительная фамильярность.
Одета была королева просто, даже бедновато, в английского фасона кофточку, едва ли не домашней работы, мужские воротнички и длинный красный галстук. Красная же, в тон галстука, юбка слишком плотно охватывала узкие бедра и заставляла предполагать, что ей пришлось уже побывать в переделке. Но и на самый этот неизысканный костюм распространялось обаяние ее красоты и свежести.
Она тихо брела проторенной тропинкой среди могил, крестов и памятников, иногда задевая их тонкой тросточкой с серебряной загнутой ручкой, которую, по-видимому, взяла у своего спутника, только что окончившего курс реалиста Сережи Кашнева. Он то шел рядом с ней, когда позволяла тропинка, то старался попасть за нею на ее следы. Был он немного неуклюж, вернее, неловок в движениях, как подросток, еще не овладевший своими манерами, хотя довольно строен и правильно сложен. Лицо у него было веснушчатое, с пухлым ртом и немного мясистым носом, подбородок слегка раздвоенный, и глаза карие, близорукие, добрые и вглядчивые. Он шел, вертя в руках фуражку и с удовольствием чувствуя иногда, как ветер шевелит его мягкие слегка вьющиеся волосы.
Они редко обменивались фразами. Очевидно, на обоих действовала обычная кладбищенская тишина, такая всегда многозначительная и покоряющая, а в это тихое осеннее утро полная особенно ясно выраженным настроением величавой, всепримиряющей покорности и кроткой, притягательной грусти. Все здесь, начиная от примятой кое-где уже не свежей травы, редких поникших деревцов и кустарников и кончая крестами, камнями и памятниками, все как будто понимало, где оно растет и что собою украшает, и потому все было проникнуто одним и тем же настроением, -- мало того, все по-своему как бы дополняло его и вносило в него свои собственные тонкие черты, заметно усложнявшие общую гармонию. Даже птицы здесь пели как будто не так, как везде, точно это были специально кладбищенские птицы, а не те, что летают на свободе, в цветущих полях и весело шумящих лесах.
-- И что у вас, королева, за страсть к кладбищу? -- немного испугавшись ящерицы, скользнувшей почти из-под самых ног его и принятой им за змею, сказал юноша, начав с высокой, почти детской ноты и кончая неестественно низким басом, для которого ему пришлось даже опустить подбородок.
-- Паж мой, вы ничего в таком случае не понимаете, -- ответила она ровным и таким же чистым, как и ее лицо, голосом и оглянулась на него.
-- Да тут нечего и понимать, королева. Мертвечина, одно слово, и больше ничего.
-- Паж мой, вы никогда в таком случае не будете настоящим скульптором, хотя у вас есть талант и вы едете в академию.