И в то время, как панихида продолжалась дальше, она с тайной отрадой повторяла эти врезавшиеся в ее память слова:
"Кая житейская сладость пребывает печали непричастна... Вся сени немощнеишиа, вся сонний прелестнейша: единем мгновением и вся сия смерть приемлет".
О да! Она теперь всем своим существом проникла в смысл этих слов. Неужели же другие этого не понимают, не верят этому?
Она взглянула вокруг себя и опять встретила взгляд Кашнева, любопытствующий и в то же время молящий. Но теперь она уже не опустила своих глаз и открыто и прямо встретилась с его глазами, так что он сам невольно почувствовал смущение. Это смущение еще более увеличилось, когда отвернувшись, он встретился с ревнивым взглядом Можаровой, наблюдавшей за этой безмолвной сценой.
"И все это у открытой могилы, с невысохшими еще от слез глазами!" -- подумала она, ощущая в душе что-то вроде страха за этих людей, которые уже, конечно, не постигают того, что открылось ей так ясно. Но, Боже мой! Если это так, как же тогда уйти? За что же тогда ухватиться?
Этот вопрос испугал ее только на одно мгновение. Лицо отца, всю свою жизнь бескорыстно отдавшего служению людям и внушавшего те же стремления и ей, промелькнуло перед ней и пробудило в ней начинавшие было глохнуть в последнее время порывы.
"Жизнь -- не наслаждение, жизнь -- подвиг!" -- прозвучали в ее сердце любимые слова отца, и эти слова как-то близко и дружно сплелись со словами священных стихов. Да, жизнь подвиг, тот самый подвиг, о котором она, под влиянием отца, мечтала со школьной скамьи и о котором едва не забыла теперь, охваченная жаждою своего собственного счастья и наслаждения, которое есть ложь и грех.
Смерть мальчика, ставшего за других невольной жертвой этого греха и этой лжи, открыла ей глаза сердца, и теперь уж ничто не ослепит их.
И вся охваченная тихим экстазом, она не завидовала теперь Сереже и всем, кто покоился здесь, вокруг нее, под могильными плитами и крестами. Ей хотелось жить, чтобы жизнью своей победить самую смерть, смело встретив ее, когда она откроет ей свои двери. Она не заметила, как кончилась панихида, и только раздирающий душу крик матери заставил ее очнуться.
Она увидела, как мать прильнула к гробу сына, умоляя помедлить, не заколачивать крышку гроба. Слезы из ее глаз падали на его лицо крупными каплями... Ее почти без чувств оторвали от покойника, и все стали подходить к нему прощаться.