-- Подумай, что ты говоришь?.. Ведь после того... после тех отношений... той близости...
-- Не надо... не надо напоминать мне об этом! -- остановила его королева.
-- Но подумай... подумай... на что ты идешь?.. Ведь уж о нас говорят...
Тогда, с внезапно вспыхнувшей в ее лице краской и твердостью в голосе и глазах, она остановила его гордо и спокойно:
-- Я знаю, на что я иду... И на том пути, куда я иду, мне не могут помешать ни ошибка прошлого, ни то, что говорят обо мне.
-- Но... моя любовь!.. Разве она может помешать тебе?.. -- робко спросил он, чувствуя, что вся она проникнута какою-то новою силою, которая заставляет его робеть перед нею.
-- Да... -- не задумываясь, ответила она. -- Мы с тобою слишком различные люди: ты сказал, что смерть Сережи заставила прозреть тебя. Прозреть!.. И сейчас, около его могилы, ты говоришь о своей личной любви... Да разве личное счастье может быть без зла, без лжи и фальши перед собою и другими? Если бы ты слушал, что говорилось над могилой, ты бы понял, что около могилы Сережи, после того, как только зарыли его, преступно и низко говорить о личном счастье и о том, что зовется любовью. "Кая житейская сладость пребывает печали непричастна!.." Есть только одна сладость в жизни, непричастная этой низкой печали... Сладость труда на благо ближнего, одна любовь, любовь к страдающим... Вот что мне открыла смерть Сережи. И только во имя этой последней любви я хочу и останусь жить!
Голос ее все сильнее и сильнее звенел пронизывающею сердце искренностью, от которой Кашневу становилось жутко, и с каждым словом ее он чувствовал, как поток какой-то относит его все дальше и дальше от нее, и он не в силах с ним бороться, хотя ему мучительно жаль сознавать свое отдаление от нее, так мучительно, что, кажется, само сердце бледнеет в груди от тоски и отчаяния. Ему хочется упасть перед нею на колени, просить пощады, умолять снизойти до него и протянуть ему руку; но голос ее звенит еще сильнее и тверже, а в глазах светится кроткий, но неумолимый, как истина, свет.
-- Если бы ты чувствовал то же, что чувствую я, если бы ты мог отрешиться от личных вожделений, тогда бы я, как с братом, пошла с тобою рука об руку. Но ты настолько честен, что не захочешь еще раз обмануть меня и себя, -- поспешила прибавить она и, остановив на его бледном и жалком в этот миг лице свой ясный и светлый взгляд, слегка потускневшим голосом сказала:
-- Прощай.