Королева давно заметила, что слезы у него не редки: он сам вызывал их у себя своим голосом и порывами, но на этот раз они тронули ее, и она просто и мягко сказала:
-- Прежде всего, зачем ты мне говоришь "вы", а затем, ты ни в чем не виноват... Виноваты мы оба...
Он не понял ее и, обрадованный ее задушевным тоном, горячо продолжал:
-- Я знал, что ты простишь меня и дашь настоящую цену моему проступку... Ты великодушна и умна, и добра, и я теперь еще больше ценю тебя... преклоняюсь и благоговею пред тобою! Смерть Сережи открыла мне глаза на самого себя и на мое отношение к тебе... и это ужасное несчастье должно навсегда связать нас с тобою.
-- Нет! -- в испуге сорвалось с ее губ. Она как будто боялась, что то, с чем боролась и что успела побороть, пересилит под влиянием этих полных соблазна речей. -- Нет!..
Она даже подняла руку, точно защищаясь от невидимого нападения, но тотчас же опустила ее, и глаза ее, в которых блеснул прорвавшийся огонь, снова погасли.
Он, пораженный, отступил и, не веря себе, не сразу выговорил медленно и беспокойно:
-- Как, нет? Что ты сказала? Опомнись!.. В тебе говорит твоя чистая гордость... Я оскорбил тебя своим вероломством... Но ведь говорю тебе, я теперь прозрел и умоляю тебя простить меня... Ведь это гордость!.. Только гордость!..
-- Нет!.. -- твердо ответила она и на этот раз ясно и прямо взглянула на него так, как она взглянула на него на кладбище.
Он ничего не понимал, но лицо его побледнело: он видел, что это не то, что ему казалось, и он не понимал ее спокойного отказа. Лицо его приняло растерянное выражение, и он с трудом заговорил, подбирая слова, чтобы как можно мягче и, вместе с тем, определеннее выразить свою мысль: