-- Я довезу вас до дома, -- поспешно заявил Маркевич.
-- Нет, благодарю вас, я пройдусь одна.
-- Вот что, господа, вы поезжайте к нам, а я уговорю Зою Дмитриевну, -- неловко прервал Кашнев.
Можарова, сидя в своей коляске, нетерпеливо вертела в руках зонтик, бросая нетерпеливые взгляды в сторону Кашнева. Золотоношенский бросился к ней, что-то бормоча с любезною улыбкой.
Можарова покраснела, потом засмеялась и, усадив около себя Золотоношенского, концом зонтика тронула кучера.
Коляска Можаровой была уже далеко впереди, оставляя за собою золотившуюся на солнце пыль. Все остальные также следовали за нею, гремя и пыля.
Они остались вдвоем у ворот кладбища, оба смущенные и взволнованные.
Кашнев чувствовал, как сердце его, непривычно для него самого, бьется, как у мальчика, и дыхание доходит как будто только до половины груди.
Она стояла пред ним, выпрямившись, но слегка склонив свою красивую голову, в ожидании его объяснения. Он почти не узнавал этого изменившегося лица, не знал, с чего ему начать, но когда она, удивленная его молчанием, тихо подняла на него глаза, он заговорил внезапно осевшим голосом, как будто возражая ей:
-- Я знаю, что выбрал совсем неподходящее время для объяснений... что я поступил бестактно... даже по отношению к вам, но я не мог иначе... Я должен был сейчас же все высказать... Я страшно виноват перед вами! -- почти выкрикнул он последнюю фразу, и в глазах его блеснули слезы.