-- Нет, это день, когда я в первый раз встретился с вами. Прошу вас, не смотрите там ничего больше... -- с усилием выговорил он. -- Давайте, я вам сам вырву листки.
-- О, мой милый паж! -- произнесла растроганная королева, слегка дотрагиваясь до его руки своею похолодевшею рукою, и затем, вырвав листик из его книжки, озабоченно нахмурила брови и, закинув ногу на ногу и положив книжку с листком поверх ее на колени, приготовилась писать.
Сережа поднялся и отошел в сторону, чтобы не мешать ей. Холодная тяжесть опускалась ему на сердце и давила его и, что всего хуже, он чувствовал, что эта тяжесть не растает слезами, а, кажется, так и будет давить сердце всегда. Он давно угадывал все, но подтверждение догадок тем не менее усиливало его безнадежность и горе. Он чувствовал себя страшно одиноким и чем-то несправедливо и жестоко оскорбленным.
Вдруг с того места, где рыли могилу, донесся сначала шум и голоса, а затем, во внезапно наступившей тишине, мягкий голос с заученной торжественностью и скорбью произнес нараспев, начиная с глубоким придыханием громко и медленно и переходя постепенно в тихий и быстрый шепот:
"Покой, Спасе наш, с праведными рабы Твоя, и сия всели во дворы Твоя, якоже есть писано, презирая, яко благ..."
Странный трепет объял Сережу при этой молитве. Он взглянул на продолжавшую писать королеву, и она в этот миг показалась ему ужасно далекой от него.
"Молитву пролию ко Господу, и Тому возвещу печали моя, яко зол душа моя исполнихся, и живот мой аду приближися, и молюся яко Иона: от тли, Боже, возведи мя..." продолжали доноситься до Сережи и волновать его душу каким-то новым, неиспытанным дотоле волнением молитвенные слова... Ему почему-то вдруг вспомнилась богомольная старушка-няня, умершая тогда, когда Сереже не было еще и семи лет, и это кладбище, дотоле возбуждавшее в нем чувство неприятной тоски и даже отталкивающей жуткости, стало казаться ему близким и почти родным.
"Со святыми упокой..." запели певчие, священник, дьячок, пономарь и, вероятно, могильщики, так как слышно было, как подпевал хриплый голос, по-видимому, принадлежащий тому волосатому оборванцу.
Зоя с досадой подняла голову и, плохо соображая, где и что такое происходит, с неподвижными глазами обернулась машинально в сторону певчих. Но Сереже томительно-сладко было слушать это пение. Он представил себе покойника, которого с этими торжественными и трогательными словами опускают в землю в ясное солнечное осеннее утро, и подумал, что должно быть хорошо недвижно и мирно покоиться в гробу. Какой-то знакомый образ туманно и тихо проплыл в его воображении... Он хотел схватить его и увидел покойником самого себя.
Теперь такая картина уже не испугала, а растрогала его. Он, как тихое дыхание иной, возвышенной жизни, впивал в себя доносившиеся до него в чистом и недвижном воздухе слова: "Земнии, убо от земли создахомся, и в землю туюжде пойдем, яко же повелел еси создавый мя и рекий ми: яко земли еси, и в землю отыдеши..."