Сережа снова готов был плакать, но уже совсем другими слезами. Особенно взволновала его мысль, как все жалели бы его, если бы он умер. "А она? -- подумал он, взглянув на королеву, которая, по-видимому, кончила писать и перечитывала написанное все с тем же озабочено-хмурым выражением лица. -- Она наверное плакала бы больше всех и раскаивалась бы в том, что не сумела при жизни оценить меня и не ответила любовью на мою первую и последнюю любовь..."
Он с глубоким укором взглянул на нее, и то же ревнивое чувство острою тоскою пронизало его сердце, отравило благоговейное настроение и снова тяжелым камнем придавило все мирные и величавые мысли, возбужденные похоронным обрядом...
-- Ну, вот и готово! -- сказала она с напускною бодростью. -- Теперь недостает только конверта. У вас нет конверта, паж?
-- Нет.
-- Ну, тогда мы купим конверт по пути в первой лавочке, и это письмо, мой паж, вы вручите своему брату.
Но, заметив тень, промелькнувшую по его лицу, она поспешно прибавила:
-- Я не потому забочусь о конверте, что... ну, да вы понимаете... Тут ничего нет, кроме приглашения ехать с нами! А просто потому, что не принято так посылать записки, хотя бы и своим друзьям.
Она немного смутилась, а Сережа смутился вдвойне.
-- Хорошо. Я передам вашу записку, -- спокойно ответил Сережа.
Они молча пошли домой и скоро очутились за воротами кладбища. Тут стояли, ругаясь между собою, извозчики, очевидно, привезшие провожатых покойника. Тощие и исстеганные кнутами лошади с опущенными понуро головами, сонными и измученными мордами, стояли, не шевелясь, привыкшие к этой ругани и к своей горькой доле.