-- Я не находил в этом ничего дурного, -- холодно ответил Сережа.
-- Да я не говорю, что тут есть что-нибудь дурное, а это лишнее, -- заметил он и достал из кармана небрежно сунутое туда письмо королевы. Сережа с невероятным волнением наблюдал, как брат разорвал конверт и прежде всего с удивлением посмотрел на клочок бумаги и затем близко поднес его к глазам и, щурясь, стал читать письмо, быстро и нетерпеливо поводя черными зрачками.
Сереже казалось, что он читает со страшною медленностью. Он пытался узнать по его лицу, что он чувствует, что думает, но лицо брата оставалось таким же, как при начале чтения -- недовольным и раздраженным, и когда он кончил читать, лицо это с минуту сохраняло то же выражение, и даже глаза оставались сощуренными. Затем раздражение и недовольство сошли с этого лица, и оно стало задумчивым и грустным. Когда-то Сережа любил это выражение в лице брата, но теперь и оно не предвещало ему ничего доброго. Он как будто забыл о присутствии Сережи и едва не произнес что-то вслух, но вовремя очнулся и ограничился только тем, что пожал плечами, положил снова письмо в карман и отошел к окну.
Но, зная содержание письма, Сереже нетрудно было угадать и смысл пожатия плеч, которое говорило яснее всяких слов: "Ну, что же делать? Разве я виноват, что так случилось?" Сердце Сережи сжалось за судьбу девушки, но против брата у него не было злобы. Ему хотелось счастья для них обоих, и счастье это представлялось ему возможным. Надо было только для этого ему самому что-то сделать, чем-то пожертвовать... Что именно сделать и чем пожертвовать, он не знал, но это что-то должно было тронуть сердце его брата, объяснить ему все, пробудить в нем не только сожаление, но и любовь к ней.
Сережа стоял, прислонясь к стеклянному шкапу и, не сводя глаз с брата, старался проникнуть в тайну этого счастья, найти ключ его. Сам он не только не перестал любить королеву после своего вероломного и жестокого открытия, но полюбил ее еще сильнее, хотя эта любовь уже очистилась глубоким сожалением к ней и освободилась от личных, еще полусознательных юношеских вожделений. Сережа твердо помнил и не забывал ни на одну минуту, что о его личных притязаниях теперь не может быть и речи, так как скоро должен настать неотвратимый для него, предопределенный конец.
Но что же делать? Что? Достигнет ли он своей цели, если умолить брата ехать на лодке с королевой?
-- Брат!
Тот быстро обернулся, не сразу очнувшись от задумчивости, и удивился, что Сережа здесь.
-- Я хотел тебя просить...
-- Ну?