Но лишь только она вышла на больничный двор, как ей стало жутко. В последнее время ей как-то стыдно было показаться на глаза отцу, а в эту минуту, особенно. В ее глазах он был подвижником, пожертвовавшим собою для людей более несчастных. Год тому назад она тоже дала ему обет идти по его стопам, но любовь остановила ее на распутье и довела до этой страшной катастрофы. Дикий вой сумасшедших, крики, песни и голоса вырывались из тускло освещенных окон, забитых железными решетками, за которыми виднелись искаженные безумием лица и бритые головы.
Она никогда не могла вполне привыкнуть к этой картине, а теперь все это особенно поразило ее, и, приказав прислуге передать отцу, что надо, она поехала на Светлую, где стоял перевоз. Это было довольно далеко за городом, в противоположной стороне от места, где садились они.
Настала ночь, безлунная, темная, хоть и звездная. На пристани было мрачно и глухо. Пахло рыбой, смолой, нефтью и рекой.
Нигде не виднелось ни одного огня. Все спало, и черные силуэты лодок и барж неподвижно и уродливо рисовались во мраке. Дальше чернела река широко и пустынно, а за нею, на другом берегу, горел костер; они должны быть там. Сама она не раз ездила туда с Кашневыми. Королеве стало еще более жутко.
Что делать! Где найти лодку?
Ей попался хороший извозчик, старик, и она обратилась к нему со своим вопросом.
-- Какая теперь лодка, барышня. Все спят, а кто не спит, пьянствует, чай, в трактире... Народ тут балованный! Пристань, одно слово... Да вам зачем это лодка-то об эту пору? -- помолчав, подозрительно спросил извозчик.
-- Вот туда мне надо ехать, -- указала она на другой берег реки по направлению горевшего костра, свет которого по временам мигал: очевидно, его закрывали со стороны реки двигавшиеся там фигуры людей.
-- А-a... К своим, верное гуляют? -- догадался извозчик.
Она ничего не ответила и в нерешительности стояла около экипажа.