-- Утром он гулял с тобою... по кладбищу?
-- Да.
-- Не намекал он ничего такого?.. -- решился Кашнев еще яснее высказать свои подозрения.
-- Ах, зачем ты все это спрашиваешь? Не все ли равно... Поздно! -- не выдержала королева, тоже переходя незаметно на "ты", хотя ни на одну минуту не чувствуя уже прежней близости с ним, даже при таком тесном соседстве.
-- Зачем? -- почти со злобой переспросил он. -- Зачем?.. Разве ты не понимаешь, зачем?
Ясно и определено ответить на этот вопрос он, однако, не мог бы и сам. Горю помочь все равно было уже нельзя.
И все же непонятное чувство удержало ее от того, чтобы рассказать ему все, что она могла рассказать: и о прогулке на кладбище, и о их беседе о смерти и предчувствии, и о его слезах, и обо всем. Может быть, она бессознательно щадила Алексея, так как подобное открытие принесло бы ему такое же страдание, как и ей самой, но он не мог уже оставить этот вопрос не разрешенным, как не может не плыть к берегу человек, упавший в воду, хотя бы на этом берегу его грозили поглотить чудовища.
Ее уклончивость только подтвердила ему его подозрения, но он не стал больше ни о чем расспрашивать ее, также, может быть, из пощады, бессознательно, однако заранее выгораживая ее и во всем обвиняя себя.
-- Мама еще ничего не знает? -- неожиданно перешел он к другому вопросу.
-- Вероятно, еще нет.