Свет лампы ударил в его заплаканные глаза и заставил их сощуриться.
Затем он снова открыл их, и весь его кабинет и все вещи как будто предстали ему в новом свете.
Он намочил полотенце холодной водой и вытер себе лицо: это его освежило; он ощущал некоторое облегчение, хотя все тело его было точно в легкой лихорадке. Самая смерть Сережи ему не представлялась уже теперь столь мрачной, как за час перед тем. В его душе еще жили следы этой великой веры, которая помогает с необычайною покорностью переносить самые ужасные удары судьбы и самую мучительную и душевную, и телесную пытку, которая помогла его матери вынести свое безмерное горе.
"Божья воля!" Да, тут действительно была Божья воля, и Кашнев ощущал ее на себе. Еще он не сознавал ясно, что она принесла ему, но он уже чувствовал ее могущество. Эта воля со смертью Сережи должна была научить его чему-то такому, чего не могли внушить ни жизнь, ни книги, ни даже религия, от которой он, впрочем, давно уже отстал, хотя и был воспитан в религиозной купеческой семье.
Перед ним, правда, еще туманно и смутно, уже открывались новые горизонты, и новые голоса, правдивые и смелые, заговаривали с сердцем. Может быть, всему этому скоро суждено исчезнуть, но бесследно исчезнуть оно не могло. По крайней мере он знал, что сделает теперь же... завтра... послезавтра...
С отвращением вспомнилась нынешняя поездка и Можарова.
"Ах, если бы этого не было. Как я мог! -- прошептал, он про себя. -- Как я мог..."
В его воображении промелькнула королева, но он уже не старался отогнать от себя ее образ, как в последние дни, когда чистота ее, несмотря на близость их отношений, начала смущать и пугать его до того, что ему становилось неловко в ее присутствии, и он стал избегать ее, находя гораздо больше удовольствия в обществе Можаровой и подобных ей, как пьяница избегает и боится общества трезвых людей.
Он взглянул на часы: было два часа.
Проходя мимо комнаты матери, он заметил, что дверь немного открыта, и ему захотелось поцеловать и мать, и сестру.