Она поцеловала его в лоб и перекрестила. Он поднес ее сухую, пахнувшую деревянным маслом, старчески-жилистую руку к своим губам и прильнул к ней долгим поцелуем, потом быстро выпрямился и, поцеловав сестру, сказал:
-- Ну, теперь я еду туда.
-- С Богом. Помоги тебе святые угодники, -- напутствовала его старуха.
И, умиленный всей этой картиной и настроением, с такой силой охватившим его, он вышел на воздух.
Ночь встретила его свежим дыханием и блеском звезд, которые перед рассветом горели особенно ярко и торжественно, точно неисчислимый лампады, пламя которых, казалось, тоже колебалось и вздрагивало.
Город спал, и только где-то вдали усталой дробью трещала колотушка. Ни огней, ни стука экипажей. Даже уличные керосиновые фонари начинали уже погасать, не дождавшись рассвета.
Кашнев крикнул извозчика. Крик его как-то дико отозвался в сонном воздухе. Вторично ему кричать не хотелось, да это было и бесполезно. Несколько извозчиков спали теперь во всем городе только около клуба, а другие все предпочитали почивать дома, так как город был хотя и губернский, но очень патриархальный. Кроме того, большинство обывателей держало своих лошадей.
Он пешком дошел до спасательной станции и приказал разбудить дежурного. Но тот был так недоволен тем, что его потревожили во время самого сладкого предутреннего сна, что наотрез отказался ехать или снарядить кого-нибудь из матросов. Кроме того, вчера, по случаю неожиданного щедрого заработка, спасатели здорово выпили.
-- Это дело не наше. Вот если бы на Светлой утопление, тогда дело двенадцатого рода, потому как Светлая в губернии, а Кармасан -- это уезд. Нам, пожалуй, еще от уездной полиции нагореть может, что не в свое дело суемся.
-- Но ведь вы ездили же?