Тут ее подхватила река и наискось понесла вниз, точно стараясь предупредить каждое новое усилие гребца.
Но весла почти без шума и плеска впивались в воду и сверлили реку пенящимися раковинами. Кашневу хотелось физической работы, и он, захватывая грудью полные легкие влажного и чистого воздуха, греб с такою силою, что весла гнулись, и лодка как будто пыталась сделать прыжок по воде.
Вода шумела и журчала, возмущенная тем, что так дерзко нарушают ее покой, но уступала и смирялась, сглаживая позади резкие и грубые морщины.
От этого воздуха и от этой работы, отвлекавшей его от печальных и угнетающих мыслей, он как будто опьянел и не переставал работать, хотя ему хотелось сбросить с головы фуражку, под которой вспотели волосы, а губы начинали сохнуть от жажды.
-- Ну, и летим. Чисто локомотив, -- воскликнул Митька. -- Ветер даже навстречу... Хорошо бы теперь папиросочку, -- помолчав, совершенно неожиданно прибавил он.
Кашнев опустил весла, и лодка понеслась по течению сама.
Темная широкая река, со вздрагивавшими кое-где отражениями звезд, сильно и гордо шла в своих безмолвных берегах, смутно выступавших из предрассветного мрака. Кое-где на том и другом берегу слабо маячили огни. Кашнев снял фуражку и отер пот со лба, затем слегка склонился с борта и опустил руки в воду, чтобы напиться горстями.
Вода показалась ему страшно холодной, и это ощущение заставило Кашнева вздрогнуть всем телом. Там, на дне реки, в такой же холодной и темной воде лежал его брат.
Он глотнул воду, но она показалась ему противной, и он не стал пить ее дальше, а чтобы уничтожить этот неприятный вкус во рту, закурил папиросу, давши папиросу также и мальчишке.
Им вдруг овладела усталость, и он передал ему весла, а сам сел на его место.